Интервью с Атморави Анастасии Мурзич.
АТМОРАВИ.
НРАВИТСЯ ЖИТЬ

Атморави – бард, если мы подразумеваем западную музыкальную традицию, и держим в уме таких музыкантов как Bob Dylan, James Blunt, Badly Drawn Boy, Beck или Tori Amos, а не поэтов с гитарами советского и пост-советского образца. Атморави – автор-исполнитель, который под влиянием многомерного опыта переживания музыкального наследия мира ищет для каждой композиции свою форму. Он представляет свои песни либо совершенно прозрачно – под гитару, либо с использованием луп-рекордера и эффект-процессоров под электро-гитару. Концерты очень живы, публика с трепетом погружается в мир «эзотерического рока», именно так определяет свой жанр музыкант.

«Творчество – это и способ общения, и возможность выразить свои внутренние цветы и колючки, и инструмент собственной трансформации, и духовная практика. То, что можно обозначить как музыка – ни в коем случае не «хобби» или «профессия», это даже больше, чем образ жизни, это и есть сама жизнь», – говорит Атморави.

МУЗЫКА – СПОСОБ ТРАНСФОРМАЦИИ

-- В твоей песне «Так и живем» есть фраза: «Так и живем, и так нам нравится жить». Тебе нравится жить?
-- Мне очень нравится жить. Мне нравится, что я могу заниматься тем, чем мне хочется заниматься. Я могу наблюдать, как я развиваюсь как музыкант, как исполнитель. Нравится, что я могу петь одни и те же песни. Ведь каждый раз, когда играешь песню, с ней что-то происходит, и мне интересно играть ее по-разному. И я счастлив играть в разных городах, потому что мне не нужно напрягать одних и тех же людей одними и теми же песнями. Мне нравится видеть, как передо мной раскрываются тайны жизни. Смотришь терпеливо, и наслаждаешься таинством…
-- Это наблюдение ты связываешь с творчеством?
-- Да, это неизбежно. Это не значит, что я целенаправленно хожу и ищу себе какие-то возбудительные моменты. Я просто живу, а музыка – это всего лишь рычаг. Для меня музыка – это метод собственной трансформации. Это медитация, по сути. Я создаю для себя стрессовую ситуацию, из которой я должен найти творческий выход.
-- Что ты имеешь в виду, говоря о стрессовой ситуации?
-- Концерт – это стрессовая ситуация. Я сочиняю песни, записываю их, занимаюсь аранжировкой, исполняю... И это все разные процессы. Когда после концерта меня спрашивают, понравилось ли мне играть, я не знаю, что ответить, потому что это ощущение нельзя обозначить словами «понравилось» или «не понравилось», я ведь не для удовольствия это делаю. Это редко можно охарактеризовать словом «удовольствие». Чаще всего это борьба за гармонию, в силу того, что технические моменты обычно очень примитивны, но это все, что возможно – на данном этапе. И, тем не менее, это не делает процесс выступления менее ценным для меня. Хотелось бы, конечно, использовать более тонкие ингредиенты для создания тонких пространств. Недавно мы обсуждали с Василием К., что в нашем пространстве большинство людей существует в грубой форме. То есть, в каждом из нас есть некое нежное существо, но оно настолько забито и так глубоко прячется, что до него достучаться очень нелегко, и приходится использовать самые грубые методы.
-- Ты заканчиваешь концерт с облегчением или хочется играть и играть?
-- Я заканчиваю обычно с усталостью, у меня есть какое-то удовлетворение от произошедшего, это ведь как серфинг, поиск точки и баланса. У меня есть какие-то заготовки, то бишь песни, и я их использую, но внутри каждой из этих песен происходит свое движение, своя жизнь, свой баланс. Это как в цирке – по канату идет человек с палкой… С риском для жизни. У меня, конечно, риск для жизни сомнительный, если даже я со стула упаду, вряд ли что-нибудь драматическое случится. Но для меня концерт – это переживание, подобное поиску баланса. И это далеко не всегда удается.
-- Ты сказал, что наблюдаешь жизнь, и она вплавляется в творчество. А бывает так: творчество рождается от происходящего во внутреннем мире?
-- У меня ничего во внутреннем мире не происходит. Получается, внутренний мир – отражение внешнего. Дело в том, что я много лет занимался медитацией и психотерапией, я участвовал во всяких психотерапевтических группах, и для меня это участие было не просто познавательным процессом, а накоплением инструментов для того, чтобы дальше я сам мог как-то существовать, независимо от терапевта. Благодаря этим инструментам я могу жить довольно легко, не отягощая себя несуществующими проблемами или параллельными мирами – мне достаточно мира, который вокруг меня. Мне кажется, что есть в культурной среде Советского Союза очень опасная тенденция жить в параллельном мире. В западной культуре я не вижу такого стремления. Там, конечно, есть периодическое посыпание сахаром и выписывание каких-то мечт, даже зарабатывание на этом денег, спекуляция, манипуляция, но, кроме того, есть очень большой пласт культуры, описывающий реальность, как она есть, в чистом виде, не стараясь научить, продиктовать свое видение мира – это практически документальный взгляд на жизнь. У нас это почему-то считается слишком простым. Считается зазорным, если ты что-то свое не придумал! В мозгах наших творческих людей работают какие-то другие механизмы, не такие, как на Западе. Получается, что культура имеет чуть ли не пагубное влияние на развитие общества, в силу того, что она, вместо того, чтобы обращать внимание на болевые точки, выполнять свою целительскую функцию, дает болеутоляющий наркотик, который позволяет тебе не замечать, что у тебя гниет нога!
-- Рави, это очень редкая точка зрения…
-- Вот бардовская песня, например – это все какой-то Серебряный век. Но ведь Николай Гумилев жил в другой среде, нежели барды Советского Союза! Я вижу в этом всеобщую инфантильность. Это даже выгодно: «Напиться и забыться, только бы не обращать внимания на реальные проблемы, в которых мы живем». Есть, конечно, исключения… Троицкий писал, что Майк Науменко был первым, кто откровенно запел про секс, скелет в шкафу обнаружил. Потом Цой – более-менее… Там, конечно, была персональная гламуризация, но, тем не менее, у него были песни, приближенные к реальности: «Мы рождены в тесных квартирах новых районов, мы потеряли невинность в боях за любовь» А вот «Аквариум» был максимально далек от реальности, если опускать такие песни, как «Иванов», например. Да, к сожалению, я вижу в искусстве, даже в альтернативном, стремление придумать какой-то свой мир, и доказать, что он гораздо круче, чем у других, вместо того, чтобы попытаться посмотреть, что происходит вокруг и высказаться по этому поводу.
-- А что мы можем сделать с этим миром, кроме того, что наблюдать? Мы можем, например, сделать его лучше – с помощью творчества?
-- Творчество бывает разным. Есть творчество, предназначенное исключительно для себя. И это не слишком интересно, как мне кажется. Я очень много времени провожу в интернет-общении, потому что другого общения у нас нет. Были бы, к примеру, конференции на десять тысяч человек, выступающие с докладами про судьбу культуры… Но такого у нас нет, к сожалению. Надо по крупицам выдирать информацию! А мне хочется знать, как Александр Васильев смотрит на жизнь, как Борис Гребенщиков смотрит на жизнь – я бы хотел это знать. Важно, чтобы была обратная связь.
-- Что значит – обратная связь?
-- Я поясню. У нас сейчас принято опускать американцев, говорить, что они дегенераты. Но давайте посмотрим на культурный мир Америки, насколько он богат, давайте признаем, что он действительно богат. Вот я, например, очень люблю фильм «Большой Лебовски», я залез в Википедию и прочитал, что, оказывается, поклонники этого фильма в Америке собираются каждый год на конференции. Они встречаются просто потому, что им нравится этот фильм, и они хотят друг с другом пообщаться именно на эту тему. Джефф Бриджес несколько раз выступал со своей группой на этих встречах. Создатели сериала общаются с людьми, которые его любят и смотрят. И многие другие культурные проекты устраивают свои конвенции, слеты и съезды фэнов. Обратная связь – это возможность потребителя принять участие в создании культурного поля, в котором он потом может жить. По-моему, это очень верно, это реальная демократия. Не Константин Эрнст решает, в каком мире тебе жить, а ты сам решаешь: «Я хочу жить не в «Доме-2», а в другом мире. И у меня есть реальная возможность это сделать!» Но за это нужно бороться, этим нужно заниматься, и этого нужно хотеть. Культура должна подразумевать взаимодействие с потребителями, причем каждый из этих потребителей тоже может быть в свою очередь создателем своего культурного поля. Нужно проявлять уважение к тем, кто принимает твой творческий выхлоп.
-- Но ты же можешь поговорить со своими слушателями на концерте, рассказать им о том, что для тебя важно?
-- Я это делаю. Но, во-первых, это всего лишь моя точка зрения, а, во-вторых, среди слушателей редко присутствуют профессионалы, у музыкантов не принято ходить друг к другу на концерты. То есть, с музыкантами-коллегами вообще не получается встречаться. На Фестивалях? Я не знаю – где? На «Нашествии» одни и те же герои, я с ними не знаком, мне не очень интересно даже с ними общаться, потому что они находятся на другом этапе развития, они звезды. А мне интересно пообщаться с теми людьми, которые находятся на схожем со мной этапе развития, хочется какого-то обмена информацией. Их отклик и их мнение для меня очень важны, потому что человек, который сам создает, чаще всего обладает большим вкусом, чем просто слушатель, он просто больше времени проводит с этим и знает все нюансы.
-- Хорошая тема: музыканты всех сцен, объединяйтесь для общения!)
-- Конечно. Я считаю, что сцена – это очень важно. И консолидация, и использование ресурсов друг друга – это очень важно. Кроме того, должно быть и общение со слушателями. Но наше тоталитарное сознание противостоит демократическому сознанию Запада. У нас получается, что артисты не заинтересованы в поклонниках. Редкий сайт артиста, поющего на русском языке, содержит в себе рассылку, подписку на новости и интерактивное общение с поклонниками.
-- Может, дело просто в слабости организации сайта, а не в отсутствии желания артиста?
-- Если бы артист захотел, он, наверное, сделал бы это? Необязательно делать супер-сайт, как, например, у «Мумий Тролль». У группы «Звери» очень хороший сайт… А вчера я был на сайте группы «Би-2», у них вышел новый альбом. Но кто об этом знает? У них на сайте нет рассылки, то есть, я не могу им сообщить о том, что хочу получать их новости. В разделе «Гастроли» вообще ничего не написано, он временно закрыт по техническим причинам. Музыканты не выходят автографы ставить… Какие там встречи с поклонниками? Кто находится в зале для них неважно, главное, чтобы промоутер заплатил договоренную сумму. А насколько он влетит, и будет ли концерт через год, их не волнует. И это меня пугает, потому что зрители это все чувствуют, на любом уровне. Именно поэтому зрители так вяло ходят на концерты. Ты приходишь на концерт, и выясняется, что артист вышел на сцену не поделиться с тобой чем-то и вступить во взаимосвязь, а показать, что ты пацак, а он четланин. Это большая беда, что артисты находят для себя возможным свысока относиться к своей публике.
-- Надо на равных?
-- Смотря где и когда. Достаточно понимать, что ты что-то даешь людям, и люди тебе тоже что-то дают: свое время, свои тебе деньги, свою любовь, энергию, внимание. Нужно признать, что мы в этом деле – партнеры, и что мы вместе строим дом, что каждый вносит свою лепту. Мы коллеги, мы вместе создаем. И тогда не будет проблем с пиратством… Как будто люди не понимают, что они могут участвовать в процессе. Ты пришел на концерт, и ты часть этого концерта, ты не просто потребитель, ты один из винтиков. Артист вкладывает в происходящее на концерте свою жизнь, а ты вложил тысячу рублей. Насколько это равносильно, мы не будем говорить… Просто каждый человек, пришедший на концерт, делает свой вклад в общее дело. И даже если он просто кому-то рассказал, где-то у себя рекламу повесил – это тоже бесценный вклад. Но здесь, в России, я вижу, что люди боятся вовлекаться, боятся участвовать в процессе. Я не знаю, почему…
-- Не хотят присоединяться к чужому делу?
-- Если ты выделяешься – просто с целью выделится, то, наверное, и нет смысла участвовать в чьем-то деле. Например, ситуация с Земфирой, таким ярким артистом на советской сцене… Недавно вышел ее альбом «Спасибо», и я предложил в ее сообществе: «Давайте сделаем такую акцию: приходим в магазин, покупаем диск и фотографируемся с диском в руках». Видно, что ты, например, в городе Казани, купил этот диск. Мое предложение вообще не получило никакого резонанса. Народ говорит: «А че это я им свои деньги понесу?!» Людям не хочется участвовать. Только потреблять! Как будто того факта, что они любят Земфиру и знают, кто она такая, уже должно быть для нее достаточно. Словно бы ее цель – всего лишь быть любимой и известной. Вот такая проекция у людей, выражаясь психологическим языком. У людей одна потребность: быть увиденными, замеченными? Да, люди в массе своей чувствуют себя незаметными, и от этого страдают. И когда они видят, что кто-то заметен, то они его обожают и ненавидят одновременно. Людям просто надо лечиться… Повальный комплекс неполноценности. Он просачивается и в творчество. Люди, вместо того, чтобы создавать какие-то новые моменты, занимаются ерундой. Я обожаю «Depeche Mode», и я боготворю за смелость Мартина Гора, за то, что иногда он пишет песни очень неординарные гармонически, а иногда просто супер-банальные – два аккорда, и все. Но эти два аккорда работают! То есть, Мартин понимает, что это работает, и ему не стыдно.
-- Не стыдно, потому что эти два аккорда нашли отклик у аудитории?
-- Нет, он чувствует, что песня работает, и это находит отклик в нем самом. А здесь, в России, я вижу стремление кому-то что-то доказать. Вот, мол, я придумал новый строй, свой неповторимый стиль. Я хочу войти в историю! Вот Зинчук – самый быстрый гитарист… Зачем это? Для чего такой ход? Чтобы его в цирке показывали? Но это еще не самое страшное. Большая беда заключается в том, что публика не имеет возможности переживать музыку – на физическом, на телесном уровне.
-- Как это?
-- Нужно телом слышать музыку, не ментально… Ты смотришь на сцену: «Ничего себе! Живой Гребенщиков! Какой класс!» А по идее, тебя должны привести на концерт с закрытыми глазами, ты не видишь, кто там поет, только слышишь, и тебя пробирает до глубины души, до костей. Чаще всего этого не происходит. Потому что люди ходят только на тех, кто в телевизоре, только на представителей массовой культуры. На Западе, в Германии, в Америке, клубный концерт малоизвестной группы собирает 300-400 человек. Это без особой рекламной поддержки. У нас это просто нереально. Еще, мне кажется, люди у нас грубее, они не могут переживать музыку, и даже если они приходят на концерт с хорошим звуком, они не понимают, что происходит. Я прихожу на «АукцЫон» в Минске… Звук выстроен слишком тихо, я не слышу бочки, а мне нужно, чтобы у меня в груди все дребезжало, иначе я не понимаю, зачем я пришел на этот концерт! В некотором смысле, мне нужен акустический массаж. И помимо этого должна быть и какая-то визуальная часть. На концерте «Агаты Кристи» – три комбаря на сцене! Так «Rolling Stones» выступали в шестьдесят пятом году. Но уже, слава Богу, прошло пятьдесят лет с тех пор, можно и нам как-то продвинуться! «Агата Кристи» – группа с двадцатилетней историей, просто обидно за нее… Хотя бы кровавыми буквами на баннере было написано «Агата Кристи»! Я помню, я ходил на концерт группы «Кино» в Москве, и меня очень поразило, когда в какой-то момент на заднике вспыхнула надпись «Кино», большими буквами. Все это грустно… Люди не могут даже оценить толком, насколько круто группа выступила, нет рецензий в газетах – выступай-не выступай. Говорят, что редакторам газет это просто не нужно.
-- Но ведь в Интернете-то пишут?
-- А в Интернете никто не читает. И кто пишет-то? Те, кто были на концерте? Но это же непрофессиональная точка зрения. Нужно, чтобы профессионал мог оценить, как выстроена программа, есть ли в ней драматургия… Должны быть рецензии в уважаемых газетах, и чтобы эти рецензии прочитало несколько сотен тысяч человек, чтобы они в следующий раз сказали: «О, мы помним, хороший был концерт!» Опять же, фотографии должны быть качественными, и их должны делать не какие-то люди, купившие хороший фотоаппарат, а настоящие фотографы, у которых есть многолетний опыт работы именно с концертной фотографией. Тогда это все будет иметь вес и подлинный резонанс. Но пока получается, что резонанс заканчивается на людях, которые просто были на концерте. Не факт даже, что они кому-то расскажут о своих впечатлениях. Получается, развитие артиста упирается в массовую культуру, уместную на центральном телевидении. А это сильно ограничивает жанровость. Центральное телевидение – для широких масс. Heavy Metal туда не сунешь. Огромное количество жанров – джаз, экспериментальная музыка – их никогда не будет на первом канале. И что это значит?
-- Что эти жанры и их представители никогда не получат должной известности?
-- Нужно кардинально меняться, с разных сторон – нужно повышать качество шоу, повышать качество звука, света, исполнения, то есть, нужно ставить для себя более высокие требования и стремиться к объединению. У нас даже концертные ресурсы известных групп невозможно использовать начинающим музыкантам, обычно звезды говорят: «Я категорически против разогрева».
-- Но почему же? Перед Гариком Сукачевым в свое время играли «Billys band» и «Ночные Снайперы». Перед «Воплями Видоплясова» – «Сонце-хмари».
-- Это только в Питере... Но вот сейчас у «Би-2» будет тур, двадцать концертов. Тема хорошая, но они против разогрева. Я даже предлагал деньги… А на Западе иная ситуация, там составляется контракт, в котором обозначено, что концерт должен идти не менее двух часов, и иметь как минимум один перерыв, чтобы люди успели купить напитки в баре. Поэтому группы обычно ищут себе разогрев. Понятно, что разогрев получает не больше пятидесяти евро за свое выступление, но оплачивается их путешествие. Но бывает и так: есть ценный артист, и это твоя профильная тема, и ты можешь заплатить за свое выступление. В Германии, например, это стоит до десяти тысяч евро за один разогревный концерт. Так многие группы и зарабатывают деньги. Они не зарабатывают на продажах диска до тех пор, пока диски не разойдутся миллионным тиражом. А это достойный сторонний заработок – продажа разогрева. И я думал, сколько надо предложить, скажем, «Би-2», чтобы они взяли меня с собой? Потому что мне не интересно играть только в Питере и Москве, мне интересны Вологда, Самара, Тольятти. Я готов оплатить свою дорогу, все переезды. Это нужно для развития.
-- И ты с удовольствием выступал бы на разогреве у «Би-2»?
-- Я бы с удовольствием выступил на разогреве у кого угодно! Я бы и у Валерии на разогреве выступил, у Сердючки, у Антонова, у Розенбаума. У кого угодно, серьезно! Это в любом случае был бы опыт. Другой вопрос, насколько бы это было эффективно. Конечно, хорошо бы иметь в виду свою профильную публику. И еще надо учитывать, что у нас публика очень враждебно относится к разогреву. Публике вообще противно видеть кого-либо неизвестного на сцене. Видимо, включается комплекс: «Что это за лузер тут вышел? Зачем он нам нужен? Нам давай известного, любимого! Мы ведь тоже мечтаем быть известными…» Очевидно, на музыку наплевать. Известность важна.
-- Предположим, ты потратил энное количество времени и сил на разогрев чужих групп… Потом, стать равной величиной, предположим, с группой «Би-2», стал бы ты возить с собой молодых музыкантов?
-- Теоретически это все одно за другим тянется. Я хочу понять, хочу ли я поехать с «Би-2». А дальше – будет дальше… На данном этапе мне кажется логичным поиск своей аудитории. Я уже и сейчас приглашаю кого-то выступать перед собой. Другое дело, что сложно найти созвучных людей. Вот недавно в Гродно был небольшой фестиваль «Акустик-Гродно», я там был хэдлайнером, и там был приятный парень, я ему предложил: «Ваня, если хочешь, приезжай в Минск, когда у меня будет концерт, поиграешь». И он приехал, сыграл. Был полный зал… Он очень вписался в тему. Но он не видит себя как профессиональный музыкант, а ведь пишет хорошие песни, как мне кажется. Есть такая девочка ВВС в Питере, она была проездом в Минске, я предложил ей выступить, на моем квартирнике, она с удовольствием согласилась. На данном этапе я ищу свою аудиторию. Думаю, что, найдя ее, я смогу помочь в поисках и другим музыкантам.

ЛЮБИТЕЛЬ ОБЕСПОКОЕН САМОВЫРАЖЕНИЕМ

-- Почему ты сам начал заниматься музыкой? Что тебя подвигло – желание быть известным?
-- Мне хотелось жить в музыке. И сейчас, мне это нравится… Но еще больше мне нравится просто быть живым. Это важнее! На вступительных экзаменах в Университет, в девяносто первом году, я познакомился с одним парнем, мы очень подружились. В то время эзотерическая литература была только в виде ксерокса и выписывалась по каталогу. А у этого парня, у Коли, было много всякой литературы, и он мне дал почитать Ошо. Меня очень впечатлило! Потом была группа… Приехал австрийский человек по имени Сварго… Так и собираются группы: приезжает человек, который предположительно обладает каким-то опытом, ему есть, чем поделиться, и он проводит медитационные практики. О его приезде сообщается заинтересованным людям. И собирается человек 50-60, в зависимости от способности промоутеров. Приходят люди, целый день проводят в группе, с десяти утра до семи вечера. Скачут, осуществляют разные практики, иногда это выглядело дико, конечно. Со стороны. Но мне все это страшно понравилось! Мне тогда исполнилось 18 лет, как раз на первой пятидневной группе. Это было потрясающее переживание, это совсем не то, что книжки читать... Ты реально переживаешь состояние не-ума! И тело вдруг оживает! И в плане секса… То, что было до группы и то, что было после – день и ночь. Тело начало просыпаться, до этого я был роботом. Я понял, что нужно сменить среду, эта среда слишком меня тяготила. Семья, школа, весь мой родной окружающий мир. Для того чтобы начать новую жизнь, попытаться связаться с собой настоящим, а не с тем человеком, которого придумали мои друзья и родители, нужно было сменить сферу обитания. И поскольку я давно хотел переехать в Питер, я так и сделал.
-- А как же Университет?
-- Я год отучился в Университете, и понял, что учиться больше не хочу. Нечему учиться. Сначала я поехал в Крым и там познакомился с ребятами из Питера. Мы с ними пообщались некоторое время, и один из них меня пригласил меня в Питер. И я приехал. У меня уже были какие-то контакты… Была такая «Мистическая роза», трехнедельная медитационная группа. Первая неделя: смех без причины, потом плач, эмоция печали, кстати, более подавлена, чем смех, и потом уже – наблюдение за собой. И вот, в этой группе были питерские, я записал их номера. Так что, когда я приехал в Питер, у меня было три номера телефона. Большое богатство!
-- А музыкой ты уже занимался в это время?
-- Я писал песни.
-- А можно заниматься только духовной практикой и больше ничего не делать?
-- Можно.
-- Но ты выбрал другой путь?
-- Сначала у меня был конфликт: рок-н-ролл или Ошо. А потом, чуть позже, я понял, что конфликта никакого нет. Нет никакого противоречия, на мой взгляд. Ошо же не предлагает однозначную модель поведения или какой-то список занятий, которыми нужно заниматься. Это просто отношение к жизни… Он предлагает посмотреть на причины поведения и найти свое истинное лицо. А технику человек может найти сам, такую, которая ему подходит. Поскольку музыка мне кажется более близким миром, я продолжаю жить в этом мире. Для меня музыка очень важна, просто как для слушателя, я очень люблю ее слушать, танцевать люблю. Поэтому я продолжаю ее и слушать, и играть.
-- Ты такой спокойный и рассудительный… Это тоже следствие медитативных практик?
-- Можно жить разными вещами, обычно мы накапливаем всякие идеи внешнего мира о том, как себя вести, каким должен быть мужчина, белорус, русский, вообще, человек. Каким нужно быть? Герой «Повести о настоящем человеке» – вот настоящий человек. Очень много идей. Большую часть своей жизни я пытаюсь отказаться от этих идей. Как только я понимаю, что это всего лишь идея, я начинаю рассматривать ее именно как идею, не отождествляясь с ней. Как должен вести себя мужчина? Я не знаю. Почему я должен вести себя так только потому, что я родился в мужском теле? Кто это придумал? Вместо того, чтобы бросаться на рельсы и вагоном катиться, я говорю: «А почему мне туда надо? Кто это решил?». Ну и потихоньку идей становится все меньше и меньше.
-- Но ведь тот, кто ведет себя сообразно со своими чувствами и ощущениями, не всегда выглядят адекватно.
-- А какая разница? Смотря какие цели, конечно. Если человек хочет стать президентом Российской Федерации, то ему нужно учитывать взгляды общества. Нужно опрятно одеваться, сводить татуировки.
-- А ты просто хочешь быть собой? Есть ли у тебя самая главная цель?
-- Есть разные линии… Я ставлю себе цели, но не отношусь к ним серьезно. Я стараюсь не создавать для себя сложных ситуаций. Я смотрю на мир – здесь и сейчас, пытаюсь как можно меньше ожидать от мира.
-- Но ведь можно поставить себе цель стать великим музыкантом? И тогда появится возможность?
-- Да, это достойная цель и задача, но мне она не кажется привлекательной. Для меня привлекательно – делать то, что я хочу делать, создавать то, что могу создать, и жить в подходящей для меня среде. Мне хочется общаться с музыкантами, мне нравится играть свою музыку, мне нравится слушать чужую. Если бы я мог жить в музыке, не сочиняя и не будучи артистом, может быть, я бы и не сочинял. Если б я мог быть техником, pr-менеджером, публицистом, продюсером... Известно, что у музыкантов часто есть какие-то сторонние увлечения. Брайан Ино, Питер Гэбриел, например, часто кого-то продюссируют.
-- У тебя тоже есть склонность к продюссированию?
-- У меня есть опыт, и у меня есть свой взгляд, и когда я вижу какого-то артиста, я знаю, что можно было бы добавить или убрать, чтобы его художественное проявление стало более доступно и более органично. Я считаю, что дело не в самовыражении. Считается, что любитель обеспокоен самовыражением, профессионал же заинтересован в том, чтобы увлечь публику. Самовыражение – это конкурс песни в одиннадцатом классе. А когда это концерт или фестиваль – это не самовыражение. То есть, Игги Поп ходит по сцене в джинсах и с голым торсом уже тридцать лет – и это уже не самовыражение, это брендинг. В этом нет ничего плохого, я уверен, что ему нравится так ходить, и он не пытается измениться, просто он – это он, и все тут. В этом тоже творчество: как найти зрителя, как его вовлечь. Просто это другой уровень творчества.
-- Но ведь можно найти то, что зрителя увлечет, и потом работать «на потребу зрителя»?
-- Нет, не на потребу, просто есть вещи, которые работают, как в медицине. Есть точки, акупунктура… Ты знаешь – эта точка снимает насморк, а эта – головную боль. Интересно найти эти точки у зрителя. Это и значит – вовлечь публику в свой процесс. Настоящие артисты, конечно, от природы чувствуют, что нужно сделать, Тина Тернер, Мик Джаггер, например, они знают, как энергетически работать с залом.
-- Ты считаешь, что это знание дано им от природы?
-- Да. А есть люди, которым нужно научиться это делать, им просто нужно подсказать, помочь. Если они сами будут учиться, на это, может быть, уйдет тридцать лет. Есть люди, которые могут подсказать, и глупо их не слушать. Брайан Эпстайн увидел «Beatles» когда Джорджу Харрисону было, по-моему, шестнадцать лет, и он сказал: «Ребята, я готов использовать свои связи - гомосексуальные на тот момент - я готов вкладывать в вас деньги! Вы должны согласиться работать со мной». И они, не будучи советскими людьми, ответили: «Конечно! Мы хотим быть музыкантами, мы хотим жить музыкой и зарабатывать этим деньги. Конечно, мы будем это делать для души, но с удовольствием заработаем на этом деньги». Так вот, Брайан Эпстайн сказал: «Надеваем костюмчики, потом едем в Гамбург, учимся играть популярные песни, учимся сочинять». И они согласились: «Конечно, Брайан, конечно!». И не было такого, чтобы родители Джона Леннона платили 20 тысяч баксов продюсеру. А Игорь Крутой за 500 тысяч долларов может сделать тебя звездой, вставить тебя в «Дом 2». Нет, Брайан предложил: «Я сделаю так, что народ не сможет вас не полюбить. Я вижу – в вас есть зерно!» И народ их полюбил. Народ покупал пластинки, парики продавались миллионами. Если бы не Брайан Эпстайн, то мы никогда бы не узнали этих музыкантов, так они бы просто самовыражались.
-- Их было четверо… И у Тины Тернер, и Мика Джаггера есть группы. А ты выступаешь в одиночку. Одному сложнее «руководить залом»? К тому же, это ведь не слишком коммерчески выглядит: один человек с инструментом на сцене?
-- Как раз это очень даже коммерчески выглядит. Одиночество артиста привлекает людей, они говорят: «Ой, как он не боится один выходить на сцену?» Почему я один? Потому что я бродяга, по сути. Я сам по себе. Очень сложно удерживать связи, да и музыкантов очень мало, тех, которые бы играли по-настоящему. Музыканты должны заниматься какой-то непонятной деятельностью: работать сторожами, например. А выпускники музыкальных училищ работают в ресторанах, поют про черные глаза! И это отвратительно. Это не музыканты, как я это понимаю. Меня интересуют музыканты шаманистического толка, которым интересно создавать особенное пространство – и для себя, и для слушателей. Для таких музыкантов классическое образование – вред. Проблема в том, что те, у кого прорезался талант в восемнадцать лет, к тридцати годам обычно спиваются. Или же их затягивает чрезвычайно упрощенный быт. Так или иначе, им уже не до полетов, не до путешествий. Я же говорю, мало музыкантов…
-- Но можно задаться целью и найти.
-- Если бы я ощущал, что мне не хватает выразительных средств, то, наверное, я попытался бы их найти, но пока я не вижу в этом смысла.
-- А объединиться с кем-то из уже существующих центров Музыкальной Вселенной? Кирилл Комаров и Василий К. , например, создали проект «Веревки».
-- Да, у них это случилось... У меня пока не случается. Более того, мне не очень неинтересны джемы. Это самовыражение на уровне самолюбования. Я не такой прекрасный музыкант, как Эрик Клэптон. Он вышел на сцену вместе с Би Би Кингом, и давай джемовать. А зритель-то тут причем? Ок, можно поджемить, но джемьте дома! Я с трудом свои песни играю, чего уж говорить про какую-то импровизацию? У меня есть опыт игры с группой, и я знаю, как это может быть, я помню, какой это кайф, и как тяжело попасть в эту точку музыкального кайфа. Музыканты должны быть готовы пожертвовать своими интересами во имя дела, мотивация должна быть целенаправленная и единая. Музыкальных единомышленников очень сложно найти в Советском Союзе.
-- «В Советском Союзе»? Ты сознательно это произносишь?
-- Сознательно. У нас Советский Союз. Для меня нет разницы между Украиной, Белоруссией и Россией – сознание людей приблизительно одинаковое. Можно все это называть постсоветским пространством.
-- Ты уехал из Советского Союза в Мюнхен – ради музыки?
-- Нет, конечно. В Мюнхене, в смысле музыки, мертвая зона. Если хочешь быть музыкантом в Германии, нужно ехать в Берлин. В Мюнхене нет ничего интересного.
-- Считается, что за границей больше возможностей…
-- Это утопия, нет никаких возможностей. Смотря какой жанр, конечно… У группы «Тату», например, очень удачно выбранный жанр, хорошо сделанная музыка, потрясающие песни, это реально был очень оригинальный, классный продукт. Но это не рок-группа. У рок-группы, где бы она ни была, на Западе или в России, единственный двигательный инструмент промоушена – это концерты, и это стоит очень серьезных денег. «Radioheade» рассказывали, что первые два года они ездили в туры на деньги лейбла, они выступали перед «U2», «Muse» и «Placebo» тоже выступали перед «U2». Обычно перед такими группами, как «U2» выступают по две разогревающих группы…
-- Когда-нибудь мы, может быть, тоже дойдем до западного уровня?
-- Это зависит от того, сможем ли мы продавать записанную музыку. Если мы не научимся ее продавать, мы никогда не выйдем на этот уровень. Потому что концерты, как правило, убыточны, даже если группа собирает пять тысяч человек. Хорошее шоу слишком дорого стоит.
-- А большие фестивали?
-- Моя мечта – передвижной фестиваль. Это круто, да. Интересная идея – в одном концерте собрать созвучных музыкантов и возить из города в город. Сара Маклафлен, замечательная канадская певица и автор песен, в 90-х годах была шокирована тем, что на американском радио отказывались ставить подряд песни двух женщин-певиц, потому что, мол, это экзотика. И Сара Маклафлен решила организовать Фестиваль, в котором участвовали бы только женщины-исполнители. И они поехали в тур из тридцати пяти городов. 60 миллионов прибыли! Выступало около шестидесяти исполнительниц на трех сценах. В 2010 году тоже планируется проведения этого Фестиваля.
Вот и я мечтаю о подобном передвижном Фестивале. Сели бы, и поехали… Один вышел – три песни сыграл, потом другой, потом третий. Нужен один хэдлайнер, способный сольно выступать с гитарой, а остальные уже вкупе, так сказать. Если бы такой Фестиваль произошел, было бы неплохо.

Анастасия Мурзич


Фото Екатерины Шуваловой